Image Image Image Image Image Image Image Image Image Image

Armenian Global Community | Вместе в светлое будущее!

Scroll to top

Top

Человек с французскими открытками

«Человек с французскими открытками» – Уильям Сароян

Французские открыткиОн выглядел, когда того хотел, как грешная копия Иисуса Христа, он походил на человека, жившего как праведник так долго, что это свело его с ума, и он внезапно решил покончить с праведностью, причем весьма быстро. Его обычными словами были: «Да какая разница», «Плевать». Было очень трудно понять, к чему это он. Временами он был опрятен и внутренне спокоен; лицо – чисто выбритым, а в густых усах с рыжиной проглядывало что-то библейское; он грустно улыбался, просматривая сетку забегов, произнося вслух имена разных лошадей: Мисс Вселенная, Святой Дженсан, Мерри Чаттер и тому подобное.




Я думаю он был русским, хотя какое мне было до этого дело – мне и в голову никогда не приходило задавать ему такого рода вопросы. Он вечно был на мели и всегда в поисках сигареты; у меня обычно были при себе самокрутки, или пачка. Он никогда не обращался за сигаретой к другим и, вообще говоря, он и у меня-то никогда не просил. Я просто протягивал ему пачку или мешочек с самокрутками, и вот таким-то вот образом мы и сошлись. Он выглядел очень печальным, чаще всего, таким иногда рисуют Христа, впрочем это относилось к тем случаям, когда его лицо было выбритым. Потом, внезапно, он переставал бриться и объявлялся вот в таком виде с пробивающейся бородой недельной давности, иногда двух.

Его бедственное положение болезненно задевало меня, и я надеялся хоть как-то помочь ему. То и дело мы ходили в дешевый ресторан на Третьей улице за Ховардом, где хороший ужин со стэйком в качестве главного блюда обходился в двадцать центов, это включая пирог. А еще я ставил на лошадей, которые ему приглянулись, и, если они выигрывали, я мог отдавать ему часть денег, не задевая его чувств. Они редко выигрывали, вообще-то, и это едва не сводило его с ума, заставляя бормотать что-то на родном языке, русском или словенском, и ходить взад вперед по комнате в доме номер один по Оперной аллее, где мы делали ставки.

Ему было лет пятьдесят, но он выглядел моложавым; был довольно высоким, подвижным, по своему изысканным, утонченным. Дела у него шли совсем неважно, но отчего-то его манеры наводили на мысль о том, что падение его было случайным и произошло в результате какой-то игры случая, ошибки, и что в действительности он был человеком внушавшим уважение и восхищение. Иногда я мог видеть, что прошлой ночью он остался без ночлега и, если его лошади проигрывали, я потихоньку выскальзывал из букмекерской конторы и бежал через улицу в карточный салон, где играли в рамми, и садился за стол. В карты мне везло немного больше чем с лошадьми и, если я выигрывал, то спешил назад, чтобы сунуть ему в ладонь пол-доллара так, чтобы никто не видел; он ничего не говорил мне, и я тоже молчал. Казалось необычным, что он понимал, что это деньги не на ставку, и на следующий день я мог убедиться, что этой ночью он спал и спал в кровати.

Каждый день на протяжении нескольких месяцев я виделся с ним, мы говорили о лошадях. Я знал с десяток других, похожих на него персонажей, это было секретное братство людей, где никто не знал никого по имени, и никто не спрашивал имен. Про себя я звал его высоким Русским, и этого было вполне достаточно.

Дела шли из рук вон плохо. Длинная полоса неудач застигла всех посетителей дома номер один по Оперной аллее, и мне тоже досталось. Я помню тот день, когда пришел в контору с последними пятьюдесятью центами, и стал слушать, как высокий Русский рассуждает о лошадях, которые, по его мнению, имели шансы на выигрыш. Я поставил на лошадь по кличке Темное море и сел рядом с высоким Русским, куря свой «Булл Дурэм». Я поставил на выигрыш и моя лошадь пришла второй, отстав лишь на кончик морды, я думаю, что это был единственный раз в моей жизни, когда я по-настоящему переживал. Мне было почти также не по себе, как и Русскому, мы оба вскочили, матерясь себе под нос, глядя друг на друга и матерясь. «Эта лошадь, – сказал он, – ты подумай, бежала всю дорогу так хорошо и вот проиграла на голову». И он начал ругаться по-русски. Через некоторое время я успокоился и сказал, что может быть завтра все будет по-другому – бородатая хохма всех игроков на скачках. Светлый день всегда приходился на завтра. В ту ночь я сидел в карточном салоне через улицу, голодный, до двух часов ночи. После двух ушел и бродил по городу и к девяти утра явился в дом номер один по Оперной аллее. Я пришел первым, меня знобило, и мучительно хотелось кофе.
В десять пришел Русский. Я как-то пытался скрыть свое состояние, но по-видимому, у меня ничего не вышло, я увидел, что Русский понял, что со мной; он вошел через качающиеся двери и как только он оказался внутри, я двинулся к выходу, только чтобы размяться, как-то проснуться, тут он увидел меня, лицо его отразило боль, которую я никогда раньше не видел, будто это была его вина, не моя, а его, как будто то, что я провел всю ночь на ногах являлось его прегрешением, как будто я остался голодным из-за него.

Тем ни менее он ничего не сказал и стал смотреть, что твориться на скачках. Ему до смерти хотелось курить, но у меня не было ни сигарет, ни самокруток, и я не знал, что тут поделать. Наконец, он вышел так и не сказав ни слова и вернулся через пол часа, куря самокрутку. Он протянул мне кисет, и я свернул себе сигарету и закурил. Эта сигарета разбудила меня и голод утих на мгновение. Я подумал, что он вышел и стоял попрошайничал, что должно быть было унизительно болезненным для него, но он считал, что должен был это сделать, и я вдруг ужасно разозлился на себя.

Весь день мы говорили о лошадях, каждый знал, что у другого нет денег, и когда все заезды окончились, мы вышли на улицу. Я не знаю, куда пошел русский, но я вернулся в карточный салон и сел там. Поздно вечером один мальчишка, которому я как-то раньше помог, подсел ко мне за стол и сказал, что ему сегодня немного повезло. Перед тем как уйти, он оставил мне пол-пачки сигарет и четвертак, ничего не сказав, и я смог неплохо поесть и покурил. Сидя в салоне под ярким электрическим светом я умудрился кое-как поспать с открытыми глазами, а вернее оцепенеть, и к двум часам ночи я уже не чувствовал себя таким усталым.

Я опять бродил по улицам до девяти утра, а когда вернулся в контору, Русский был уже там, ждал меня, чтоб узнать, что со мной. Видно он тоже не спал, и на его лице была четырехдневная щетина. Он выглядел злым и несчастным, исполненным отвращения к самому себе. Я подал ему пачку и мы закурили.

Около десяти он ни слова не сказав ушел и, когда вернулся через полчаса, я увидел, что его что-то беспокоит. Ему хотелось как-то вытащить нас из этого дерьма, где мы оказались, у него была какая-то мысль, несомненно, но она-то его и беспокоила. Я надеялся, что он не думает о попытке чего-нибудь украсть, но я мог с уверенностью сказать, что эта мысль, какой бы она не была, не доставляет ему удовольствия. Наконец он подозвал меня, и тогда я в первый раз с начала нашего знакомства понял, что это был человек некогда пользовавшийся огромным уважением, человек с положением. Я увидел это по той вежливой манере, с которой он попросил меня уединится с ним за пределами конторы. Мы вышли на Оперную аллею, и он достал конверт из внутреннего кармана своего пальто. На конверте была французская марка. Он выглядел подавленным, больным, испытывающим отвращение.

«Я хочу поговорить», – сказал он с акцентом. – «Я не знаю, что делать, а это единственное, что у меня есть. Вам решать. Я сделаю все, что смогу, и может быть у нас будет немного денег».
Он сказал это не глядя мне в лицо, и я почувствовал себя нечистым. «Это все, что у меня есть. Эти грязные картинки», – сказал он. – «Грязные французские картинки, черт побери. Если хотите, я попробую продать их по десять центов каждая. У меня их две дюжины».

Я чувствовал отвращение к самому себе и жалость к высокому Русскому. Мы пошли по Оперной аллее в сторону Мишн-стрит. Я не мог придумать, что сказать. В самом деле, я хотел сказать что-то, чтоб дать ему понять, что больше всего мне хотелось, чтоб он сохранил свое достоинство; я хотел, чтобы он не делал ничего против воли, ничего такого, чего бы он точно не сделал, если б не знал, что я на мели, голодный и бездомный. Мы стояли у края тротуара на Мишн-стрит. Я не мог говорить, и должно быть выглядел потерянным, наконец он сказал: «Спасибо, я вам очень благодарен». На углу стояла урна, и я видел как он отвернулся от меня, улыбаясь как сам Христос, такой улыбкой, как его изображают на картинах, и пошел прочь. Когда он поравнялся с урной, он поднял крышку, и я видел, как он бросил конверт внутрь. Потом он пошел быстрее, думая про себя, как мне показалось: «Ну во всяком случае я предложил ему помощь, хотя бы вот такую, и теперь я свободен». Я наблюдал, как он спешит прочь, двигаясь среди неопрятно одетых людей, оставаясь собой, все еще не до конца сломленный.

Перевел Григорий Анашкин