Вчера я встречался со шведским исследователем, который изучает Карабахскую войну 2020 года. Он говорил, что для них важно понять войну глазами людей, непосредственно её переживших, — не только через документы, военные карты или официальные доклады. Восприятие и оценки людей, находившихся на месте событий, могут отличаться от выводов зарубежных исследователей.
В Швеции, в отличие от нас, достаточно серьёзно подходят и к изучению чужих войн. И, возможно, именно взгляд со стороны иногда позволяет увидеть то, что изнутри трудно заметить из-за политических страстей, личной ответственности и травмы поражения.
Однако у исследователей войн почти всегда возникает соблазн свести причины победы или поражения к одному общему объяснению, найти главную ошибку, главный изъян. В случае Карабахской войны 2020 года этот соблазн особенно велик, поскольку руководитель Армении в предшествовавший войне период и во время самой войны допустил грубейшие ошибки. Они сами по себе должны стать предметом отдельного исследования, и определённые работы на эту тему уже существуют.
Я хотел бы поговорить о фрагментированности подходов исследователей.
Одна группа исследователей объясняет поражение армянской стороны прежде всего структурными проблемами армии. Для них ключевое значение имеют модель развития армии после 1994 года, ограниченность военных реформ, постепенное превращение мобильной и инициативной армии в более тяжёлую, централизованную систему советского типа. По их мнению, в такой системе свобода принятия решений командирами низшего и среднего звена была ограничена, а опыт, накапливавшийся другими армиями мира, зачастую не перенимался.
Противоположная школа возлагает основную ответственность на политическое руководство. Логика этого подхода примерно такова: да, у армии были серьёзные проблемы, но сами по себе они не предопределяли столь тяжёлого поражения. По мнению сторонников этого подхода, при иных политических решениях, иной дипломатии, ином управлении войной и своевременно принятых решениях та же самая армия могла показать значительно лучший результат.
Третий подход сосредоточен на военном дисбалансе между Арменией и Азербайджаном, который с годами становился всё глубже. Азербайджан последовательно увеличивал военный бюджет, приобретал новые вооружения, наращивал технологическое превосходство и готовился к войне как к долгосрочному проекту. Согласно этой точке зрения, в определённый момент соотношение сил стало таким, что поражение армянской стороны в значительной степени было предопределено.
Четвёртая группа видит корень проблемы на дипломатическом фронте. По их мнению, Армения проиграла войну ещё до 27 сентября 2020 года — вследствие разрушения переговорного процесса, ужесточения позиций сторон, ослабления посреднических механизмов и особенно политических и дипломатических ошибок, накопившихся в 2018–2020 годах.
Нередко звучат и утверждения о том, что решающую роль в исходе войны сыграли непосредственное участие Турции, массовое применение беспилотных и разведывательных технологий, а также демографические, экономические, географические и логистические ограничения Армении.
Однако у некоторых исследователей возникает методологическая проблема, на которую я призываю обратить внимание: перечисленные выше объяснения не исключают, а дополняют друг друга. Зачастую это разные звенья одной и той же цепи.
Дипломатическое поведение политического руководства Армении в 2018–2020 годах, по моей оценке, повысило вероятность войны и снизило для Азербайджана политическую цену её начала. Во время войны руководство Армении не смогло своевременно сформулировать реалистичные военные и политические цели и с достаточной решительностью добиться более раннего прекращения боевых действий.
Из всего этого не следует, что более эффективная дипломатия могла бесконечно компенсировать нараставший годами военный дисбаланс. Однако в то же время переговорный ресурс ещё не был исчерпан. Точно так же военное превосходство Азербайджана не означает, что ход войны, её продолжительность и окончательные политические условия были заранее предопределены и никакие человеческие решения уже не могли их изменить.
Исследовательские вопросы
Именно здесь, на мой взгляд, и начинаются настоящие исследовательские вопросы.
Если бы Армения в предыдущие десятилетия теоретически смогла создать другую армию — более мобильную, децентрализованную, технологически развитую и поощряющую инициативу, — насколько иным мог быть конечный результат войны?
Если бы армянская сторона, располагая теми же ограниченными ресурсами и той же армией, в оперативном отношении вела войну значительно эффективнее, какого результата она могла бы достичь? Могла ли она, например, предотвратить быстрое обрушение фронта на юге, затянуть войну, нанести противнику более серьёзные потери и тем самым изменить условия переговоров?
Если бы политическое руководство проявило компетентность в управлении войной, сформулировало чёткие политические цели и осуществляло реальное военно-политическое руководство, насколько это могло бы изменить результат?
Если бы войну удалось остановить, скажем, на второй или третьей неделе, насколько меньшими были бы человеческие, территориальные и политические потери?
Насколько преимущество Азербайджана действительно было решающим и насколько тезис «мы всё равно бы проиграли» является примитивным упрощением задним числом?
С какого момента исход войны стал практически необратимым? С первого дня? После Джебраила? Гадрута? Или только после падения Шуши? А может быть, такой единственной точки вообще не существовало?
Какую роль участие Турции сыграло не только в военном отношении, но и в ограничении возможных дипломатических вариантов для Армении? Развивалась бы война таким же образом без турецкой военной, разведывательной и политической поддержки?
Насколько решающим был провал армянской разведки? Знала ли Армения о реальных военных планах Азербайджана, размещении его сил, технологических возможностях и масштабах участия Турции? А если знала, то каким образом эта информация превращалась — или не превращалась — в конкретные действия?
Какую роль сыграла командная культура? Насколько командиры подразделений были способны действовать самостоятельно в условиях, когда связь прерывалась или приказы от вышестоящего командования не поступали?
Готовилась ли армянская армия к той войне, которая действительно началась, или она готовилась к предыдущей войне?
Насколько поражение стало также провалом государственного управления — на уровне мобилизации, резервов, логистики, обмена информацией, военной промышленности, гражданской обороны и взаимодействия государственных структур?
Что можно было изменить в краткосрочной перспективе, что требовало десяти или двадцати лет последовательной работы, а что вообще находилось за пределами возможностей Армении?
И наконец: почему ни власти Сержа Саргсяна, ни власти Никола Пашиняна не приняли «план Лаврова»? В условиях, когда соотношение сил с каждым годом менялось не в пользу Армении, не был ли он наиболее реалистичным и оптимальным решением? На каком этапе и почему этот вариант не состоялся? В какой степени причиной стал отказ Азербайджана, а в какой — максималистские ожидания армянской стороны, внутриполитические расчёты или неспособность принять компромисс? Кто конкретно несёт ответственность за то, что эта переговорная возможность была исчерпана, а вопрос переместился на поле боя?
© Карен Арутюнян, главный редактор CivilNet.
Перевод с армянского: Armenian Global Community
